Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

с младенцем на руках. — О той ночи, когда вернулись мы на место великого нашего злодеяния? О битве нашей там, где убит был ваш Спаситель, — против сестры нашей и кровожадного её выводка? Молвил ли когда грозный Толиев о падении Шарбурга?

— Мне — нет.

— Ни о том, отчего жаждали мы стереть Иллию и приспешников её с лица земли?

— Нет. — Лаклан отхлебнул вина, провёл сияющими костяшками по губам. — Но эту байку нетрудно и угадать. Эсани перебили сотни вашего племени в своём Багряном крестовом походе. Бьюсь об заклад, под небесами не сыскать было тогда пиявки, что не лишилась бы создателя, любовника иль дитяти из-за их веры. — Мой старый подмастерье глянул на меня, зелёные глаза сияли. — Месть — снадобье опасное и могучее.

— Не верою были они.

Слова повисли в воздухе, отточенные презрением. Я увидел блеск клыков Восса, пока он глядел в пламя, шипя тихо и ядовито.

— Не верою, но безумием. Счёт их убийствам был несметен, да, и жажда их к крови собственного рода — безмерна. Но не ради одной лишь мести собрались мы истребить их. Мы пошли на стены Шарбурга, дабы покончить с безумием Эсани, прежде чем оно покончит с нами. Со всеми нами.

Бледная рука поднялась, обводя собравшихся, крепость, империю за её пределами.

— Со всем этим.

Аарон поднял тогда глаза. Брат мой был нем до сей поры, но я знал: в его молчании было больше, чем боль ран. Думаю, Аарон хотел оставаться здесь малым. Незаметным. Будто бы он страшился, что присутствие среди чудовищ напомнит нам, что и сам он чудовище того же рода. Что одним малым толчком не в ту сторону он так легко мог бы стать подобен им.

— Что значит — со всем этим? — потребовал он.

— А как мнится тебе, что я разумею, Аарон Дивок?

— Моё имя — де Косте.

Вечный Король улыбнулся. И когда тот чёрный взор пал на моего брата, я увидел, как тот вздрогнул. Я гадал, не говорили ли они тогда, в чертогах разума Аарона.

Что мог Восс там увидеть.

Что мог пообещать.

— И вот мы подходим к сути. — Восс вновь обернулся ко мне. — К истине. К причине, по которой ты, сколь бы ни презирал меня, старый друг, в эту самую ночь присягнёшь моему знамени. Ибо хоть и обагрён я кровью младенцев и народов, зло, что есть я, — ничто пред злом, свернувшимся за стенами Августина. Злом, что даже ныне понуждает твою милую Диор раздвинуть сию завесу тьмы и обрести всё, что ждёт за ней.

— Завеса, о которой они твердят, — сказал я. — Это не мертводень.

— Сие великое творение, и низвергнуто руками столь слабыми и малочисленными? — фыркнул Восс. — Едва ли.

— Тогда что это? Почерневшая завеса? Если не мертводень, то что?

— Жизнь.

Восс опустил взгляд на свою руку, голос его полнился скорбью почти безбрежной.

— Сия жалкая, одинокая, отчаянная вечная жизнь.

— Хватит брехни. Чего хотят Эсани, Восс?

— Мира, старый друг. Они хотят покончить с этим миром.

— Я не…

— «Все Преклонятся». «Дела, не Слова». «Острее Клинков». «Беды Червей Волков не Заботят». Таковы девизы благородных наших родов, и в каждом — желание всякого приора для своего потомства. Сердце всего, что они суть. Каков же тогда девиз Эсани? Какой символ избрала Иллия, что определил бы весь её род?

— «Грядёт Суд», — пробормотал Батист.

— «Грядёт Суд». — Восс кивнул. — Вот чего они ищут, Батист, сын Исмаэля. Дня Суда, обещанного в Заветах, когда Господь свыше протянет руку к земле дольней и вознесёт всякую плоть в восхищении, дабы взвесить её пред престолом своим. И коли власть над землёй и небом соединится, День сей настанет. Тот славный, апокалиптический день, что трудились они породить с тех пор, как Иллия впервые связала судьбу свою с детьми Эсана и билась за то, чтобы вознести род Спасителя на престол империи. День, когда всё будет осуждено.

— Лазейка, — выдохнул я.

Я обвёл взглядом комнату, сердце колотилось в груди, пока осознание укоренялось во мне.

— Вера Эсани. Крестовый поход Иллии, причастие — всё это.

Я взглянул на Восса в ужасе.

— Это просто грёбаная лазейка.

Шарлотта моргнула, качая головой.

— Что т…

— Когда вампир умирает, душа его низвергается в ад. Ни небесного суда, ни взвешивания добра и зла. Лишь проклятие ждёт проклятых после смерти. — Я встретил взгляд Лаки, пульс несся вскачь. — Но если бы вампир сумел дожить до Дня Суда…

— Его вознесли бы вместе со всей прочей плотью, — прошептал Лаклан.

— Именно. Они избегли бы адского пламени, что ждёт всякую холоднокровку после смерти, и предстали бы пред Царём Небесным напрямую, моля признать их достойными. И если бы жили они по Писанию, если бы очистились от греха покаянием прежде суда…

— Им могло быть даровано спасение, — выдохнул Аарон.

Батист встретил тогда взгляд мужа, и в его собственных стояли слёзы.

— Спасение.

— Но ценой этого мира. — Шарлотта обвела комнату взглядом, лицо её было бескровно. — Каждый мужчина. Каждая женщина. Каждое дитя. Это был бы конец всему.

— Всему.

Восс встретил каждый взор, заглядывая в каждую душу.

— Зовите меня воплощённым злом. Обагрённым кровью невинных. Отцом ста тысяч сирот, любовником миллиона рыдающих вдовцов — да, всё так. Всё так. Но даже у Вечного Короля нет желания истребить всякую живую тварь на лике этой стылой земли.

— Ты страшишься огня.

Я взглянул на тот очаг, подле которого он стоял, на голодное пламя, лижущее воздух.

— Ты продал душу владыке ада. Ты и все, кто убил Спасителя. Когда ты сгинешь, ты сгоришь, будь то День Суда иль нет. И сколь бы одинокой и отчаянной ни стала твоя жизнь…

«…она предпочтительнее иного исхода».

Улыбка Фабьена дотянулась до самых глаз.

— Как я и сказал, старый друг. Ты знаешь меня истинно.

— Я знаю, что ты весь — ложь, — прошипел я. — Ты хочешь вырвать Диор из когтей Марин и заполучить в свои собственные, не думай, что я не вижу. Каждый твой бодрствующий миг с тех пор, как ты узнал, что она жива, ушёл на попытки прибрать эту девочку. Зачем?

— Она моя.

— Это что вообще, на